Больные сука люди

Юрий Речинский и Антон Байбаков - режиссер и композитор документального фильма о бездомных детях-наркоманах из одесских подвалов - «Больныесукалюди». Эта лента впервые была показана в сырой версии на фестивале I Love Kiev, а этой осенью выиграла диплом за остроту авторского высказывания на кинофестивале «Молодость» в рамках «Украинской кинопанорамы». Авторы картины в интервью ТОП10 рассказали о работе над фильмом,  о том, как его приняли на «Молодости», о том, зачем же они все-таки полезли в подвал, а также о своем новом проекте про беженцев.

Расскажите о фильме «Больныесукалюди». Вы как-то говорили, что показывали фильм в немецких фотошколах и никто там не спросил, в отличие от наших зрителей, зачем вы сняли этот фильм. Но все же: зачем и почему вы сняли этот фильм?

Юрий Речинский: Эти вопросы начались в Киеве, в кинотеатре Кинопанорама. Да, в Германии такого не было, там обсуждали непосредственно тему, явление, детей, их прошлое и будущее. Вопросы «Зачем вы это сняли?», если честно, поставили в тупик.

Антон Байбаков: Банально, конечно, но фильм сам за себя говорит. Как раз очень здорово, что появляются различные, в том числе противоположные, мнения о нем. Фильм вызывает вопросы и, чем больше их будет, тем лучше. В основном, люди, которые видели этот фильм, это люди, которые занимаются кино, но фильм, мне кажется, также подходит и для широкой публики. Я бы хотел, чтобы его увидело больше людей.

Ю. Р.: Решение снимать этот фильм появилось после того, как я залез в тот одесский подвал, где и жили дети, и после 20-30 минут общения они начали ширяться. И когда такое происходит на расстоянии 10 см от тебя, когда это делают в таком возрасте и в таких объемах, вопрос «зачем снимать такой фильм?» как-то отпадает. Как бы банально это не звучало, хочется показать, что такое существует, что оно очень близко: мы с теми ребятами ходим в одни и те же магазины, ездим в одних и тех же маршрутках, слушаем одну и ту же радио-волну и при этом совершенно их не замечаем. Задача фильма - вызвать сопереживания, именно сопереживания, не жалость.

А зачем в подвал полезли-то?

Ю. Р.: В подвал полезли в поисках темы. Была потребность снимать. При отсутствии средств возможности запуститься с игровым кино не было, мы выбрали документальное.

Антон, тяжело ли было писать музыку к такому фильму? Мне кажется, тяжело найти границу между тем, чтобы не давить на жалость, но при этом помогать зрителю почувствовать фильм с помощью музыки.

А.Б.: Да, музыка, которую я записал, не совсем типичная, как для документального кино – она не иллюстративная, ее задача была схватить зрителя и погрузить в эту среду.

Ю.Р.: Погружение – это ключевое слово в нашей работе.

А.Б.: У меня к этому фильму особое отношение. Когда я сделал этот фильм, у меня впервые в жизни было ощущение, что я сделал что-то стоящее. Мне казалось, что этот фильм мог что-то изменить. Для меня это было счастье – делать этот фильм «Больныесукалюди».

Да, чувствуется, что вы сами погрузились в жизнь этих детей. Как вам удалось вообще настолько близко к ним подойти?

Ю.Р.: Когда я залез в подвал первый раз, я был в перчатках и мне не очень хотелось что-либо трогать и даже снимать этих детей –антисанитария, иглы, болячки, испражнения. И дети заметили мою брезгливость. В следующий раз я уже пришел абсолютно открытый, стараясь быть на одном уровне с ними. Они ценят, когда ты общаешься с ними на равных, а не как белый человек с первого этажа.

А.Б.: В фильме «Больныесукалюди» нет никакого высокомерия: мы классные, а вы в подвале, вы бедные, а мы можем вам помочь. Я этот фильм миллион раз видел и на каком-то этапе у меня возникло чувство, что Юра любит этих бездомных детей. Это видно. Есть кадр, где у мальчика приступ эпилепсии и в кадре видно руку, «вползающую» помочь. Юра этому парню держит голову и язык ложкой. В любом документальном кино есть две позиции: когда ты со стороны наблюдаешь, и когда ты сам становишься участником жизни, которую снимаешь. Может быть, для кино лучше, чтобы никто этому мальчику и не держал язык ложкой и он бы умер в кадре – это было бы сильно для сюжета. Но этого, слава Богу, не произошло. Для меня это «высший пилотаж» – когда ты можешь и снимать, и быть участником.

Ю.Р.: Но в тот момент мы, конечно, не успели обо всем этом подумать. Мы просто делали, как чувствовали. И потом за совершенное не было стыдно, что очень важно.

Мне кажется, во всем важно пропускать через себя то, что ты делаешь, тогда получается что-то действительно стоящее.

Ю.Р.: Да, я согласен. Кто-то из документалистов сказал, что нужно любить и ненавидеть героя одновременно, тогда получится хорошее кино.

Повлияло ли на вас общение с этими детьми? Как?

Ю.Р.: Конечно повлияло. Мнение и отношение к ним у нас менялись очень быстро. Когда мы неделю находились в группе детей и к каждому сформировалось какое-то свое отношение. Сначала было хорошее отношение, человеческое, к самым старшим, которых не так покалечила эта болтушка. Но была и другая группа детей, человека 3-4. Они плохо разговаривали, плохо ходили, были покорёжены этим наркотиком. До них было невозможно достучаться и увидеть что-то человеческое – такие себе куски плоти. Но за неделю мнение поменялось - мы достучались до этих детей и, оказалось, в них есть что-то человеческое, что-то даже чище, чем у старших. Позже эти младшие, «овощи», как мы их называли, решили пойти в наркологический диспансер и начать лечиться. Казалось бы, никакой силы воли, а тут такая кардинальная перемена. Но самым сложным оказался монтаж фильма, в эмоциональном плане. Я монтировал его долго, почти все эти 9 месяцев, и в какой-то момент понял, что просто начинаю сходить с ума. Я начал есть «Мивину», как дети в фильме, в процессе монтажа. Может, это как-то странно звучит, но я чувствовал потребность в этом своего рода отвлечении.

А.Б.: Когда я работал над «Больныесукалюди», мне нужно было каждый день пить, потому что это было невыносимо - смотреть его миллион раз и заново переживать все то, что уже пережил в подвале с детьми.

Ю.Р.: Сложно описать состояние, в котором все это снималось и монтировалось. Выходить из этого подвала не так просто. Непросто переключиться на что-то другое. Ведь наше общение с ребятами не ограничивалось лишь подвалами: мы их и в больницы возили, и гуляли, и до сих пор встречаем их на улицах, когда бываем в Одессе.

Какие дальше планы – новый фильм или пока будете заниматься продвижением «Больныесукалюди»?

Ю.Р.: Уже полгода снимаем новый фильм, о беженцах. Фильм вырастает в большой проект, требующий много времени и сил. Мы хотим проследить весь маршрут бегства: от места, откуда бегут, через все транзитные точки, и до места, куда бегут, «третьи безопасные страны», как беженцы их называют. А финал - это вернуться с кем-то домой, с кем-то, кто даже не по своей воле возвращается, а, например, по причине депортации.

Вы затрагиваете такие темы, которые вас эмоционально потрясают. Вам не страшно проходить весь этот путь, переживать все это?

Ю.Р.: Страшно было, когда приехала гуманитарная помощь в этот подвал и взяла анализ на СПИД. Страшно было, когда у всех он оказался положительным. Да, эмоционально это очень сложно. В голове не укладываются мысли о том, как они ширяются и живут, почему это происходит. Постоянные мысли о том, что это страшно и неправильно, что такого не может быть, почему такое есть? Эмоциональное состояние после увиденного – это отупение. Самое страшное, чем чревата такая работа, это цинизм. Цинизм от того, что ты не можешь принять происходящего. Но при этом, циничным нельзя работать. Поэтому, когда наступает такой период, когда ты понимаешь, что перегружен, надо приостановить съемку, отвлечься.

Антон, вы говорили, что, когда сделали фильм, верили в то, что он может что-то изменить. Верите ли до сих пор в это?

А. Б.: Не знаю. Юра сейчас покажет фильм на «АртДокФесте» в Москве, потом, может быть, поездит с ним по миру. Мне бы хотелось, чтобы этот фильм появился в сети и люди его смотрели, чувствовали, плакали. Хочется, чтобы этот фильм услышали.

Ю.Р.: Но возникает вопрос: кто его будет смотреть? Как оказалось, мало снять кино, надо еще и найти аудиторию. Сейчас непонятно будущее фильма «Больныесукалюди», сколько человек его посмотрит. Как заинтересовать человека, у которого предвзятое отношение к документальному кино и социальным темам в принципе? «Сколько можно снимать про бездомных детей?», - говорят многие.

А.Б.: Да, это бытующее мнение, что очень много снято о бездомных детях. Но я лично не видел у нас ни одного стоящего фильма на эту тему.

Ю.Р.: Я видел, но видел фотографию. В мире много фотографов, которые этим занимаются. Но фильмов, которые производят такое же сильное впечатление, как и фотографии, не видел. Это было одной из наших задач – подтянуть фильм к фотографии по силе воздействия.

Какое впечатление произвел фильм на «Молодости»?

Ю.Р.: Мы были готовы к разным реакциям зрителей – это был не первый показ. Реакции бывают абсолютно противоположными – кому-то очень-очень нравится, кого-то раздражает вся картина. Главное, что впечатление сильное. Меня часто ругают за сцены с ширевом, что мы «смакуем» это, что мы – чернушники. Но мы хотели передать состояние человека, который видит это близко впервые.

А.Б.: Но они же это делают в сто раз чаще, чем показывается в кино. Говорить о том, что это – много, нельзя. Это происходит в огромных количествах, на самом деле.

Ю.Р.: «Зачем вы притягиваете человека за волосы к этому шприцу?» - меня спрашивают. Ответ у меня один: когда ты там находишься – ты охуеваешь, ты не можешь отвести взгляд, хотя и очень хочется - это надо снять, это стоит увидеть.

Какие ожидания от «АртДокФеста»?

Ю.Р.: Да никаких, сложно что-то оценивать. Наше ожидание уже оправдалось на 100%, когда «Больныесукалюди» взяли в основную программу. АртДокФест – это художественный театр в самом центре Москвы и это будет первый показ нашего фильма в прайм-тайме – вечерний сеанс, зал на 600 человек. Фильм посмотрит большое количество людей, что для нас очень важно.

Ну что ж, удачи вам, ребят!

Ю.Р. и А.Б.: Спасибо! Приезжайте смотреть «Больныесукалюди» на «АртДокФесте» в Москве 5 декабря!

Интервью Света Либет